Два брата

— Деда, а деревья – они ведь живые, правда?
— Правда, Ванятка. Каждое деревце, каждая травиночка, листики — все живое. Бывает, идешь по лесу, да веточку случайно поломаешь. А по ней сок течет — плачет, бедняжка, больно ей. И так жалко ее станет, что у самого капелька на ресничку выбежит и покатится по щеке. Расстроишься, попросишь прощения у деревца, а оно тебе кивнет легонько — ничего, мол, бывает… Да…
Темный лес, казалось, опасливо глядел своими кронами на беззаботно пляшущий костер, около которого ютились два маленьких от младенчества и старости человека. Где-то далеко ухала сова, заигрывая со своей добычей, изредка шелестел по неведомым тропинкам заяц, а на опушку, откуда ни возьмись, выполз маленький ежик. Сердито причмокивая,он просеменил к огню, уставился своими блестящими, словно капельки ртути, глазами на старичка и сморщился, будто обиженный тем, что его не позвали на посиделки.
Дедушка улыбнулся и сказал:
— А, ты послушать пришел, малыш? Казалось, ежик и вправду решил не уходить, пока ему не поведают что-нибудь интересное перед ночной трапезой.
— Что послушать, деда? Я тоже хочу!
— Тоже хочешь? А что тебе рассказать, Ванятка?
— Что-нибудь еще про деревья.
— Ааа, есть у меня одна история. Только, чур, сидеть тихо, а то ведь я старый уже, забывать многое стал.
— Нее, дедуль, я буду ти-ихо ти-ихо!
— Ну славно, тогда слушай. А ты, если знаешь, не перебивай! – старичок шутливо погрозил ежику пальцем, отчего тот приподнял носик и удивленно фыркнул.
— Около села нашего, в стороне от главной дороги, стояли два могучих богатыря: белый клен, по-русски — явор; и высо-окий ясень. Вокруг за версту ни одного деревца, а они росли близко-близко друг к другу. Вот и властвовали князьями над всей округой растительной. Никто не помнил, когда они здесь появились — видать, старше всех нас были, мудрее значит. Потому каждый раз, когда кто-нибудь собирался в город или по каким еще делам, выезжал за село, слезал с телеги и кланялся Коле с Яшей, как мы их звали — мол, бывайте, отцы, молите Бога о нас, чтобы не случилось чего в дороге. Уважали мы их очень.
Бывало, молодые свадебку справят, приедут из церкви нарядные, радостные — сразу к нашим титанам идут благословение брать. А Коля с Яшей так лукаво пошепчутся, да подарят листочек на счастье. И листочек тот в семье хранили, как ручник материнский, потому и старались пожениться до зимы, чтобы от старцев наших память получить.
А как весна наступала – расцветали наши красавцы, прихорашивались похлеще богатых барышень! Николаша, клен то есть, тянулся множеством ладошек к солнышку, широко раскинув могучие ветви, и весь сиял. И на каждой ладошечке столько линий, что на зависть любому хироманту. А Яша выпрямится, поднимет высоко макушку, да так и притягивает взгляд своей статью, точно гусарский полковник. У нас и дома-то новые располагали так, чтоб хоть из одного окошка видеть богатырей зеленых. Да…
Деток они любили – качали, развлекали их по-всякому. Помню, когда был мало постарше, чем ты сейчас, срывал по весне их плоды, похожие на два пчелиных крылышка, и запускал с верхушки. Падая, они кружились, точно маленькие летающие мельницы — глаз не оторвешь. Но вот один раз ребятишки копошились в просторных кронах, да сломали ветку ясеневую. И толстую такую, важную. Испугались малыши, прибежали в село и давай кричать напропалую: «Там Яша! Там, там!!! Ветка! Сломали!» Так захлебывались, что ничего объяснить не могли. Но мы, почувствовав беду, ринулись происшествие смотреть. Бабы, как увидели конечность оторванную, с перепугу разрыдались, причитать стали: «Яшенька, родненький, не сердись на нас, горемычных, не со зла такое детки сотворили!» А мужики, чем слезы лить понапрасну, развели костер, принесли медный котел, да замешали в нем канифоль, воск и сало. Замазали обнаженную часть дерева и оставили в покое — пусть поправляется. Через недельку глянули — заживает. Только Яша к земле клонится малость — видать, болит рана-то. А уж годок спустя он снова осанисто раскачивался на вольном весеннем ветру — оклемался богатырь. Но дивным было то, что Николаша за год протянул ладошечки к брату своему – аккурат туда, где рубец у Яши – и поглаживает, утешает страдальца, прямо человек какой-нибудь. Мы от умиления аж глазки тереть стали, такая забота у них была друг о друге.
Ну и утешали нас, конечно — они же опытные были, все видели на своем веку. Бывало, кручинишься чего-то, чувствуешь тоску неодолимую, или болеет дома кто — придешь к ним, к наставникам мудрым, сядешь рядом, поговоришь немного, расскажешь о невзгодах своих, поплачешь от души, и легче станет. Потом еще немного побудешь около, обнимешь братьев по очереди, поблагодаришь от всего сердца и зашагаешь помаленьку к себе. Помогали, родимые… Да…
Хорошо, ладно жили… Но однажды – папа твой тогда в Петербурге университет кончал – случился злющий ураган невиданной силы. Ох, и напугал, погонял нас, негодник. Только буря началась – в погребах все попрятались и дрожали, как цыплятки малые. Долго бушевал озорник воздушный – все крыши с домов попадали, точно зубы у твоей бабушки. Но ничего, пересидели ночку, удостоверились, что умаялся ветер шальной, и пошли ущербы считать. Весь день провозились, наработались, решили нервы расстроенные успокоить и с братьями поговорить — да не тут-то было. Вышли за село всем миром, глядь — а Яша, статный наш, лежит, как исполин поверженный, корешочками, точно пальчиками, к небу. Ну прямо душа с телом разлучается… Наверное, мощные корни его, что мои коленочки непослушные, потеряли от времени силу свою – не смогли землю покрепче ухватить когда ураган их, точно гвозди, вытягивал.
Мы, как это увидели, так сразу и обмякли, даже заплакать не смогли — только сознательность потеряли и побрели безмолвно к своим развалинам. Какое-то время совсем не разговаривали друг с другом, тяжко было, – оделись в черное и скорбели по ушедшему старцу.
А Николаша-то выстоял, он покрепче был, наверное. Но, как оказалось, любовь братская сильнее природной стойкости. Постепенно явор все веточки свои поворачивал к медленно терявшему жизненную силу ясеню – будто смотрел каждым листочком и страдал смертельно. И наклонялся все ниже, ниже, словно обнять хотел кровинушку, дотронуться в последний раз… Мы и смотреть-то не могли на эту муку — сердце обрывалось. Работали, трудились – заглушали боль внутреннюю. Да пришла пора прощаться с Яшей – последние перышки опадали.
И такой для нас момент страшный и значимый настал, что всем селом, точно погребальной процессией, отправились к родному брату… Подошли, встали и замолчали… Слова ни у кого не было во рту, только горечь. Посмотрели на Коленьку — а он темнее наших траурных одежд. Гнется к Яше, а все никак не достанет — далеко. И роса с него капает на истрескавшуюся кору, будто слезы кровавые…
Постояли, постояли, да кто-то из мужиков сказал: «Пора», – и сделал первый шаг к могучему телу, но тут явор, словно в последнем волевом напряжении, нагнулся и коснулся Яши почерневшим от горя листочком. В этот момент раздался громкий треск – мощный ствол обломился почти на сажень от земли. Огромный сильный клен упал, как пшеничный колосок на жнивье, прижавшись всем своим телом к умирающему. Ветки мягко обвились вокруг родного стана — Коля обнял брата и склонил голову ему на грудь… И замер навсегда… Видать, не могли они жить друг без друга… да…
Дедушка сидел и невидящим взором глядел на догорающие угли костра; ежик давно убежал; Ванятка спал, положив голову деду на колени и еле слышно посапывал. А лес еще долго молчал в память о своих почивших братьях…
Два брата
2009 год