Человек, который не смеется

Вчера дочитал «Человек, который смеется» Гюго и расстроился. Даже подумал про себя: «Эх, Виктор, Виктор, зачем же ты так банально и даже примитивно закончил хорошее произведение?» Как этот финал не похож на концовку романа «Князь Серебряный» А.К. Толстого, где главный герой тоже тоже по воле особого Божьего промысла сталкивается со смертью возлюбленной (а принятие монашеского пострига — умирание для мира и близких). А ведь кроме финала все в романе Гюго было первоклассным: прекрасный, очень образный язык (чего стоит одно описание любви Деи и Гуинплена, которое я, с вашего позволения, процитирую в эпилоге этой статьи); богатая социально-историческая составляющая; логичный событийный ряд (когда люди, исковеркавшие судьбу мальчишки и бросившие его на верную смерть, погибают сами в морской пучине, а юноша спустя некоторое время возвращает себе все законные права, титулы и богатства); яркая характеристика главных персонажей. Ведь Гуинплен, выросший в нищете, среди унижения и насмешек, обезображенный, но искренне любящий, должен был стать внутренне невероятно стойким, тем более что его врожденное мужество проявляется с самого начала книги. Он не знал отчаяния еще будучи ребенком, но при этом так малодушно покончил с собой в самом расцвете сил. То есть, автор выстраивает определенную цепь событий (наподобие истории библейского Иосифа), а потом вместо торжества духа просто сводит все на нет. Спасать маленького мальчика, наказывать компрачикосов, дарить главному герою любовь и земные блага, чтобы тот в конце отказался от всего прошлого опыта и заявил: «Да ну его, пойду утоплюсь!» Как-то это мелко. Думаю, со мной согласился бы Виктор Франкл, который очень интересно писал о том, как любовь к жене помогала ему преодолеть муки концентрационного лагеря. И ему было не так важно, жива ли его супруга, главным было -хранить эту любовь в своем сердце…
У Гюго могло бы получиться великое произведение, а вышло просто очень хорошее, хотя и не лишенное некоторых мудрых мыслей. Как и обещал, приведу один из самых ярких фрагментов книги, здесь автор просто великолепен:
“Если бы можно было подвести итог всей совокупности человеческих несчастий, он нашел бы свое воплощение в Гуинплене и Дее. Казалось, оба они явились на землю из мира теней: Гуинплен – из той его области, где царит ужас, Дея – из той, где царит тьма. Их существования были сотканы из различного рода мрака, заимствованного у чудовищных полюсов вечной ночи. Дея носила этот мрак внутри себя, Гуинплен – на своем лице. В Дее было что-то призрачное; Гуинплен был подобен привидению. Дея была окружена черной бездной, Гуинплена окружало нечто худшее. У зрячего Гуинплена была ужасная возможность, от которой слепая Дея была избавлена, – возможность сравнивать себя с другими людьми. Но в положении Гуинплена, если только допустить, что он старался дать себе в нем отчет, сравнивать значило перестать понимать самого себя. Иметь, подобно Дее, глаза, в которых не отражается внешний мир, – несчастие огромное, однако меньшее, чем быть загадкою для самого себя: чувствовать в мире отсутствие чего-то, что является тобою самим, видеть вселенную и не видеть себя в ней. На глаза Деи был накинут покров мрака, на лицо Гуинплена была надета маска. Как выразить это словами? На Гуинплене была маска, выкроенная из его живой плоти. Он не знал своих подлинных черт. Они исчезли. Их подменили другими чертами. Его истинного облика уже не существовало. Голова жила, но лицо умерло. Он не мог вспомнить, видел ли он его когда-нибудь. Для Деи, так же как и для Гуинплена, род человеческий был чем-то внешним, далеким от них. Она была одинока. Он – тоже. Одиночество Деи было мрачным: она не видела ничего. Одиночество Гуинплена было зловещим. Он видел все. Для Деи весь мир не выходил за пределы ее слуха и осязания: все существующее было ограничено, почти не имело протяженности, обрывалось в двух шагах от нее; бесконечной представлялась только тьма. Для Гуинплена жить – значило вечно видеть перед собою толпу, с которой ему никогда не суждено было слиться. Дея была изгнанницей из царства света, Гуинплен был отверженным среди живых существ. Оба они имели все основания отчаяться. И он и она переступили мыслимую черту человеческих испытаний. При виде их всякий, призадумавшись, почувствовал бы к ним безмерную жалость. Как они должны были страдать! Над ними явно тяготел злобный приговор судьбы, и рок никогда еще так искусно не превращал жизнь двух ни в чем не повинных существ в сплошную муку, в адскую пытку.
А между тем они жили в раю.
Они любили друг друга.
Гуинплен обожал Дею. Дея боготворила Гуинплена.
– Ты так прекрасен! – говорила она ему.”
P.S. Конечно, я понимаю, что являюсь бледной поганкой на фоне Гюго, но это не мешает мне как-то по-своему чувствовать литературу и высказывать собственное мнение.
Читайте хорошие книги и почаще перечитывайте великие!